Существует мнение о том, что многие большие художники с годами начинают повторяться — воспроизводить мотивы, когда-то столь удивившие их современников, или до изнеможения отрабатывать новаторский по старым представлениям прием. Полагаю, впрочем, что это скорее инерция зрительского взгляда — достаточно на скорую руку набросать классификацию, как все последующие работы художника будут с легкостью распределяться по уже известным графам. Особенно при наличии излюбленных (или хотя бы повторяющихся) тем. Так, Ивана Чуйкова можно поймать на его любви к окнам. Или открыткам и морю. И это несмотря на то, что настоящей его страстью — причем вполне осознанной — является фрагмент. 

Чем же объяснить настойчивость, которую проявляет зрелый, вполне состоявшийся художник? Что это, и в самом деле признак истощенного воображения или же в отрабатывании какого-то приема, в потребности пройти этот путь до конца прочитываются иные побуждения? Мне кажется, мы, зрители, все время попадаемся на изобразительность — мы не можем отказать себе в удовольствии сопоставлять, а главное — узнавать знакомое. Так происходит даже в том случае, когда речь идет о новейшем искусстве. Что помнят (и цитируют) слушатели из обширного корпуса творений Шнитке? Только танго из «Concerto grosso», то есть тот редкий музыкальный фрагмент, который мелодичен, а стало быть — изобразителен. Остальное предстает неразличимой какофонией. Так же и Иван Чуйков дарит нам случайную радость от встречи с целостным изображением. Но и оно растворено в мощнейшей живописной какофонии. И поэтому знаменитые окна — уже не часть интерьера, правда, приспособленная в посторонних целях, а высказывание, которое должно быть продумано до самого конца.

Если все же отдавать дань утвердившимся в культуре номинациям, то Ивана Чуйкова без труда можно отнести к концептуальному течению в искусстве. Однако, глядя на его работы из сегодняшнего дня, я бы не стала настаивать на их принадлежности к так называемому неофициальному искусству. Дело в том, что такой искусствоведческий подход неправомерно загоняет их в слишком узкие — идеологизированные — рамки. Между тем интерес, вызываемый работами Чуйкова, устойчив и неконъюнктурен. Он относится к тому, что можно было бы назвать изучением условий ви́дения.

То, что Иван Чуйков не чужд оптическим играм, ставящим под сомнение саму материю видимого, доказывает его относительно недавняя серия «Инь–Ян». Ее можно рассматривать как своеобразный живописный вариант психологических тестов Роршаха, построенных на игре фигуры и фона. Хрестоматийный пример — два повернутые друг к другу профиля, которые при перефокусировке зрения превращаются в рельефные контуры вазы. У Чуйкова в серии тоже присутствуют очертания лиц, силуэтов и каких-то бытовых предметов. Его Инь и Ян, впрочем, не столько дополняют друг друга, сколько подрывают всякую попытку достроить эти очертания до гармоничной полноты: следуя (о)познавательной установке, зритель должен выбирать, что именно он видит. Здесь, в пределах одного изображения, фрагмент по-прежнему играет ключевую роль, но используется уже не тематически, а концептуально: это то, что отсылает нас к пределам ви́дения как такового.

Из статьи Елены Петровской
Опубликовано в каталоге «Иван Чуйков/Ivan Chuikov», выпущенного к выставке «Иван Чуйков. Лабиринты» в Московском музее современного искусства в 2010 году. Публикуется с сокращениями.

О художнике:
Иван Чуйков родился в семье художников и получил в 1960-е классическое художественное образование. Однако почти сразу же после окончания учебы стал искать свой авторский стиль за пределами академической традиции. Примерно в это же время он знакомится с художниками-нонконформистами, в частности с кругом «московского концептуализма», к которому зачастую относят искусство Чуйкова.  Между тем его произведения всегда выделялись абсолютной независимостью артистических стратегий. В отличие от Ильи Кабакова или Виктора Пивоварова, Чуйков почти не интересуется выстраиванием персонального нарратива и более всего увлечен исследованием структуры живописного произведения. Проблематика искусства художника строилась вокруг вопросов о том, «как вообще существует изображение, и почему оно существует, и как с ним вообще быть, и какое оно имеет отношение к реальности — вообще любое изображение?». Картина интересовала Чуйкова не столько как самодостаточный замкнутый мир, сколько как результат взаимодействия различных визуальных слоев, на стыках которых рождаются сегодня важнейшие художественные смыслы.

В течение всего своего творческого пути Чуйков методично разрабатывал вопросы взаимодействия реальности и изображения во всем многообразии форм. При этом изображение в понимании художника отнюдь не наделялось сакральным статусом, не являлось неприкосновенной составляющей картины — для Чуйкова оно, скорее, представлялось пластичным внешним слоем, свободно обтягивающим поверхность, будь то обычный холст или сложный пространственный объем. При этом органичные связи между живописью и ее основой всегда распадаются: живописная компонента приводилась Чуйковым в состояние конфликта с другими составляющими произведения — будь то основа или коллажный эллемент. Этот неоценимый вклад в развитие современной живописи делает художника одним из самых культовых авторов отечественного искусства. Сегодня работы Ивана Чуйкова входят в собрания Третьяковской галереи, ГМИИ им. Пушкина, ММОМА, Русского музея, Музея Людвига (Будапешт), Centre Pompidou (Париж) и Albertina (Вена).

​Выставки
«Иван Чуйков. Лабиринты». ММОМА. Москва, Россия, 2010

Публикации
Иван Чуйков/Ivan Chuikov. М.: Regina Gallery, 2010. C. 52

Подробный отчет о сохранности высылается по запросу.