Качать железо, красить баннер: интервью с Колей Садовником

До 19 января во VLADEY Space проходит первая персональная выставка петербургского художника Коли Садовника «Качалково». Он появился на арт-сцене сравнительно недавно. Садовник получил музыкальное образование, но затем начал заниматься живописью, а также поступил на курс Сергея Браткова в московскую Школу Родченко. 

Поговорили с Колей Садовником о концепции выставки, совмещающей живопись с инсталляцией, и ее названии, вызывающем ассоциации одновременно уютные и угрожающие.

Коля Садовник. Фото: VLADEY

VLADEY: Откуда вообще взялось название «Качалково»? 

Коля Садовник: Название «Качалково» взялось не знаю из какого измерения. Из четвертого или из пятого? Мы долго выбирали название к этой выставке. Хотелось найти какое-то емкое слово, которое бы, с одной стороны, интуитивно, на чувственным уровне включало в себя всю смысловую нагрузку, а с другой стороны, было каким-то странным. Слово «Качалково» как нельзя лучше подошло для этой выставки. Это можно связать еще с абсурдистской традицией — я очень люблю эту нашу русскую традицию, начиная с обэриутов и так далее. Ну и для меня слово «Качалково» имеет такой чувственный эффект. Помните, в «Анне Карениной» есть эпизод, где ей снится сон, и она запоминает фразу оттуда: «Железо, надо ковать железо, мять, толочь»? Что-то такое. На таком чувственно-интуитивном уровне это слово работает. 

V: Поместить объекты из спортзала в виде брусьев, гантелей в выставочный зал или наоборот — это абсурдистское наследие? 

К.С.: Не только. Что касается спортивных снарядов — здесь мы уже говорим о несколько других вещах. Хотелось поговорить о силе, которая прорывается и оформляется в какую-то имперскую направленность с непонятным результатом. С другой стороны, снаряды связаны непосредственно с гигиенической покраской стен. Если вы обратите внимание, на картинах есть прямая отсылка к стенам парадных, подъездов. Вся выставка началась с того, что мне просто пришло воспоминание о детстве, о подъездах, о парадных, когда просто два человека выходят, садятся на корты и начинают общаться на какие-то темы. А потом… Вот я не помню, как это точно называлось — бомбы, по-моему? Когда жвачка наматывалась на спичку, наклеивалась на стенку, спичка поджигалась, и появлялась копоть. Абстрактные пятна копоти. От этой идеи я оттолкнулся, создавая серию. Это главенствующая вещь. Потом уже эта идея развивалась. Но этот эффект я запомнил с детства, и в этом тоже очень много чего можно найти. От абстрактного пятна и этого разговора по душам в подъезде на корточках — до исторического момента сегодняшнего дня. Политического момента. 

V: Потому что разговор на корточках продолжается теперь в другой плоскости?

К.С.: Да. Но я не могу сейчас прямолинейно говорить про определенные вещи. 

V: Давайте менее прямолинейно. Если мы говорим про этих двух людей в подъезде и «бомбы» из жвачки и спички — они вас пугают?

К.С.: Я, в общем-то, сам из этих людей. Вы правильно намекнули на иронический характер. Я из таких людей и никогда, собственно, не пытался искусственно отделить себя от них. Изначально ты просто выходишь из массы. Потом ты идешь по своему пути, наполняешься внутреннее, духовно и так далее. 

Экспозиция выставки «Качалково». Фото: VLADEY

V: Рисование на баннерной ткани и нетипичный выбор материалов были с вами всегда? 

К.С.: Это дешево, но сохранность на века. Я люблю большие форматы. Холст — он все равно холст, то есть он несет классическую нагрузку. Именно эстетически. А баннерная ткань используется, грубо говоря, для народа. И идейно меня это привлекает. Но, с другой стороны, большой формат дает возможность писать бесконечные вещи, дать волю. 

Холсты у меня тоже были какое-то время. Баннерная ткань тоже различается и по плотности, и по содержанию материалов. Есть просто ПВХ — более плотный материал, как будто прорезиненный. Он тоже дает определенный эффект. Я маслом не пишу, я пишу эмалью, в основном акриловой — она как раз хорошо ложится на баннерную ткань. Можно использовать какие-то еще приемы. Допустим, когда я работал у друга в мастерской, там стена была кирпичная. Можно было при помощи протирания ткани добиваться интересных эффектов вроде отпечатков кирпича. 

V: А сколько времени занимает такого размера полотно? 

К.С.: Я стараюсь не делать эскизы. 

V: Искусствовед Павел Герасименко предположил, что для вас это процесс, схожий с написанием музыки. 

К.С.: Да, Павел хорошо написал. Интересно, что у него есть упоминание Базелица — в контексте этой выставки оно действительно важно. Особенно, мне кажется, тут рифмуется серия Базелица «Герои», сделанная до периода, когда он начал писать работы вверх ногами. В ней есть тема поиска идентичности в послевоенной Германии, которая его сильно интересовала. 

---

---

 

V: У ваших работ специфический запах. Так пахнет эмаль, он выветривается? 

К.С.: Я не чувствую. Может быть, это от меня пахнет краской. Работа просто свернутая лежала, когда она повисит — запах выветрится. Да, кстати, это тоже очень крутой момент. Помните, когда приходишь 1 сентября в класс, заходишь, там обычно парты красили, и вот этот запах держался где-то месяц, потом улетучивался. Это эмаль ПФ. Я не помню, как это расшифровывается. На банке написано «ПФ». Зато классно. Друг-художник мне рассказывал про такой эффект: ему очень много краски отдали, и он решил ее использовать. Нашел помещение, разложил холсты, начал эту краску из банок на них выливать. В процессе он понял, что дышит краской. И также понял, какой он гениальный и какую гениальную живопись делает. А потом пришел на следующий день и понял, что это говно. То есть от паров меняются ощущения и восприятие. 

V: А что у вас за спиной висит?

К.С.: На этой работе изображена знаменитая «Черная Маруся», которая упомянута Ахматовой в «Реквиеме», во вступлении.

Это было, когда улыбался

Только мертвый, спокойствию рад.

И ненужным привеском болтался

Возле тюрем своих Ленинград.

И когда, обезумев от муки,

Шли уже осужденных полки,

И короткую песню разлуки

Паровозные пели гудки,

Звезды смерти стояли над нами,

И безвинная корчилась Русь

Под кровавыми сапогами

И под шинами черных марусь.

Коля Садовник. Автосервис, 2023. Фото: VLADEY

Эта работа называется «Автосервис». Но это не тот автосервис, в который мы пришли поменять колеса, что-то отремонтировать, залить, удалить. В переносном смысле. Автосервис — как автосервис на небо. Машинный характер учреждения. Это никуда не девается, это сидит в людях. Был такой интересный фильм под названием «Наш бронепоезд» про бывших сотрудников лагерей, которые, собственно, живут там на дачах прекрасно. Это уже во время гласности. Вот эта фраза — «Наш бронепоезд стоит на запасном пути». То есть времена спокойные, но если надо, мы сделаем снова. 

V: Школа Родченко — ваше третье образование?

К.С.: Если считать музыкальный колледж, то да. У меня там было несколько специальностей, мне почему-то композиция нравилась. Потом даже были мысли пойти в консерваторию поучиться. Хотел к Слонимскому Сергею Михайловичу пойти. А потом я понял, что на это нужно очень много времени — именно практики. А я параллельно другими делами занимался. И еще я приверженец экспериментальной музыки. Мне мало что из академической музыки нравится, как я понял потом. Обычный человек воспринимает Моцарта, Бетховена, а когда ты начинаешь погружаться, то отвечаешь сам себе, что тебе нравится. И получается, что вообще раз-два и все — пара композиторов выборочно. 

V: Как вообще так получилось, что человек сначала с инженерным, потом с музыкальным образованием в какой-то момент решил стать художником? 

К.С.: А разве должна быть какая-то черта — сначала инженер, потом музыкант? У меня все параллельно было. Художественными делами я с детства занимался. Мы с братом очень много рисовали. Правда, все это утеряно сейчас. Потом у меня как у музыканта были какие-то вопросы, идейные решения в творчестве. Для меня нет особой разницы внутренне, как это происходит. Либо ты в музыкальной форме говоришь, либо в форме живописи. Если тебе есть о чем говорить, то ты можешь говорить разными способами, но это банальная вещь. 

V: А вы продолжаете музыкой заниматься? 

К.С.: Да, но она для меня сейчас на паузе. У меня музыкальный проект свой — «Земля Сомнамбулы». Мы играем ноу-вейв, больше экспериментальный, смешанный с нойз-роком. Это текстоцентричный проект. Но в последнее время ни о чем не хочется писать. И в музыке мне уже мало что нравится. Не знаю, что делать.

V: Это разговор про то, что у многих из нас в нынешней ситуации отобрали язык. 

К.С.: Я понимаю, о чем вы говорите, но мне кажется, что я как раз все время уходил от прямолинейности. Можно же говорить про понятие означаемого и означающего? Можно их путать. Можно тех же обэриутов вспоминать, тексты, где за словами стоит совершенно другое. Можно все это мешать — и чем страннее, тем лучше. Все равно эти слои, которые находятся за словами, на чувственном уровне — считываются. То есть я сторонник уходить от прямолинейности. Конечно, когда тебе задают вопрос в лоб, о чем эта работа, так или иначе надо что-то отвечать. Но можно плавать, плавать, плавать в разговоре, как я сейчас делаю. 

V: Что дает профильное образование в сфере современного искусства? 

К.С.: Мне была интересна именно мастерская Сергея Браткова. Я шел специально к Сергею и не ошибся. Мы, можно сказать, дружим и до сих пор общаемся, насколько это возможно. Там есть и другие курсы, можно даже керамикой заниматься. Сергей вообще, мне кажется, такой человек, который буквально поправляет тебя совершенно простыми вещами. Это может быть фраза, сказанная совершенно не об искусстве, но ты все понимаешь. Какой-то совет, какое-то воспоминание из собственного опыта или собственной жизни. Братков — это кладезь для начинающего художника. 

V: Сейчас будет дурацкий вопрос, но с отсылкой к названию выставки. Как часто вы качаетесь? 

К.С.: Не часто. В основном это разминка гимнастическая. Но я бегаю, стараюсь бегать раз в неделю хотя бы километров двадцать. Даже не для того, чтобы поддерживать физическую форму — это очень круто успокаивает мозги. Ты бежишь, и такое состояние само приходит. То есть, допустим, даже если тебе нужно решить какой-то вопрос, ты не можешь найти ответа, то в таком вот достигаемом при беге состоянии ты можешь найти решение. То есть ты как будто бы проваливаешься. Такой же эффект от музыки бывает. Агрессия в беге превращается в святую злость. То есть агрессия — это сырье. Куда она будет направлена, каждый решает сам. Не хочешь бежать — можно сломать что-то, но выпустить пар. Медитация — прикольная вещь. Вот я никогда такое не практиковал. А вот медитация, которая приходит, когда ты бежишь — на десятом километре, на пятнадцатом — это совершенно другое. 

Коля Садовник на выставке «Качалково». Фото: VLADEY

V: А создание работ на что больше похоже? На бег, на медитацию? 

К.С.: На проломы какие-то. Я вот сейчас пытаюсь выбросить из лексикона слово «метафизика». Меня убедил Квентин Мейясу, что метафизика должна уже уйти в традиционном философском восприятии. Но как еще назвать эти проломы куда-то, в какое-то другое измерение, если говорить о процессе создания?

V: У вас первая персональная выставка. Какие эмоции по этому поводу? 

К.С.: Радостно. Классно. Отличная галерея, большие стены наконец-то. Я долгое время не мог найти помещение, которое бы меня устроило. У нас сейчас, правда, была совместная выставка в Екатерининском собрании — там тоже большие стены, но более камерная обстановка. А здесь большая галерея. И, по-моему, мы сделали хорошую выставку. Я надеюсь, она всем понравится.

---

 

Выставка Коли Садовника «Качалково»

До 19 января
Ежедневно с 11:00 до 20:00

VLADEY Space